Легенды киноэкрана: ЕВГЕНИЙ САМОЙЛОВ об искусстве кино

(Интервью журналу «Новини кіноекрану», 1973 год)

Евгений Самойлов играл Чацкого и Павла Корчагина у Мейерхольда, Щорса у Довженко, Гамлета в Охлопкова… И еще: помните ту победную, ослепительную молодую улыбку бравых лейтенантов из фильмов 40-х годов — «Сердца четырех», «В шесть часов вечера после войны», «Адмирал Нахимов»? В кино так уже повелось — усмотрит один режиссер что-то, скажем, геро­ическое у актера, а завтра, гляди, начинаєтся спекуляция на его внешности. Так было и с Самойловим. После Щорса ему пришлось играть многих военных: лейтенантов, капитанов, полковников, генералов.. Целая киногвардия!

Сегодня народный артист РСФСР Евгений Валерьянович Самойлов работает в Малом театре. Этим летом те­атр гастролировал в Киеве. Мы видели актера в спектакле «Царь Федор Иоанович» в роли доблестного боярина Ивана Петровича Шуйского.  Е. Самойлов сумел сохранить в искусстве верность себе, однажды отысканному символу веры — а это уже целое ду­ховное богатство. Поневоле хочется узнать — где же источники такой цельности?
— Одной из наибольших своих жизненных удач я считаю встречу из Алек­сандром Довженко. Два года, проведеннях рядом с ним, осветили всю мою дальнейшую судьбу. Говорить о нем трудно. Даже в повседневном мышлении Александра Петровича бу­ло что-то от Запорожской Сечи, от казацкой вольницы. Раздлолья было много, воздуха… Любви было много к своей земле.
Евгений Валерьянович говорит медленно. Выражение лица у него серьйозное и грустное. Ведь слова плоские, а прошлое — огромное объемное.. И иногда вдруг улыбка — та молодая победная самойловськая улыбка — сразу четко делит: есть реальный шестидесятилетний человек и есть популярный киноактер, который давно принадлежит не себе, а определенному сформированному ек­ранному образу.
-Довженко пригласил меня сниматься в «Щорсе», когда я готовил Пав­ла Корчагина в театре Мейерхольда. Так что определенную интонацию уже было за­дано Николаем Островским. А для актера нет ничего более важного от творческого настроения, когда он береть­сия за новую роль. Революционная ро­мантика мне близка — и душевным наклоном, и судьбой. Мой отец — путиловский рабочий — был связан с революционным движением. Щорс казался своим, близким, и играл я его легко.
Евгений Валерьянович задумывается. Мне же хочется понять, как одновременная робота с двумя таких разными режиссерами, как Мейерхольд и Довженко, не только не мешала ак­теру, а в чем то даже помогала.
— Я не чувствовал принципиальной разницы между ними. Были эти люди очень впечатляемыми, то есть, впечатляла сама атмосфера, которая возникала вокруг них, : они втягивали каждого в круг сво­их идей, своего могучего вдохновения. Кстати, Мейерхольд стал первым зрителем нашего фильма. Дов­женко волновался, как мальчик. Мы пересматривали ленту втроем. Мейер­хольда картина полностью покорила. Каждый большой художник прежде всего — поэт. И потому двое художников всегда поймут друг друга. Для меня же работа с ними была даже и не актерской школой, а человеческой. Дов­женко учил мыслить значительными фило­софскими категориями, освобождаться от бытового восприятия жизни..

У моего собеседника праздничное оживление на лице — кажется, пережитое когда-то давно душевное волнение настолько большое и живо­творящее, что способно и сегодня одарить человека.
— Мне и хорошо сейчас в Киеве, и грустно. Многих уже нет, с кем вместе работали, мечтали. То особенное время я вспоминаю с удивлением. Неужели все это было?! Трясемся в трам­вайчике по Брест-Литовскому на студию и никаких неудбств не испытываем. А теперь — ведь правда? — едем на прекрасных машинах и ворчим.. Я часто думаю — каких прекрасных мастеров, каких чистых людей породили 30-е годы! Поэзия общего обновления и объединения у Дов­женко выросла в способ поведения. Сейчас объясню.
Он любил рассказывать о Киеве, о его истории и его будущем. Ходим размытыми берегами Днепра, а он все рисует ослепительные картины — как река оденется в гранит, какие пар­ки здесь насадят, сады.. Ведь все, о чем говорил большой мечтатель, достаточно быстро сбылось. Я вот недав­но побывал на студии: навестил щорсовский павильон, увидел разлогие яблони и вспомнил самое дорогое — Дов­женко…

-Как только начали снимать фильм, первое, что он сделал, — привез откуда-то деревья и принялся копать ямы. Сколько шума было! Сколько недовольства! По правде говоря, легче было бы снять картину, чем заложить на студии сад.
-А вы тоже садили?
-Как вам сказать? Я, конечно, помогал понемногу, любил смотреть, как работает Довженко, слушать, что он при этом говорит. Но, по совести говоря, значение того, что он делает, я тогда по-настоящему не понимал. Но в жизни ничто напрасно не про­ходит. Я вот даже вокруг своего ма­ленького сада на даче хозяйничал бы сегодня, по-видимому, с меньшим наслаждением, если бы не пришлось увидеть, с какой серьезностью копает землю Довжен­ко. Для него это было буквально священнодействие. Но здесь уже нужен особенный талант восприятия. Щорс говорит в фильме: «Мы заса­дим весь земной шар садами»! Равнодушный зритель скажет: «Ну и сажайте себе на здоровье»! А здесь же целая философия жизни. И на высоту этой философии надо подняться. Мне вообще иногда кажется — такая мое личное мнение, — что творчество великого мастера еще не поняли до конца, должным образом не оценили.
-Интересно, почему современники Довжен­ко с каким-то особенным чувством вспоминают яблоневые сады, которые он посадил на Московской и Киевской студиях?

-Здесь поражает, по-видимому, абсолютное бескорыстие — делал не для славы, не для денег. И именно поэтому они и стали славой. Увидишь цветущие дерева — и вспоминаешь Довжен­ко!
…А мне опять подумалось: что же запоминает один человек о другом? Выходит, что трогает нас по-настоящему не только глубокий ум или талант, но и то, как душа человеческая вы­является в столкновении с другими людь­ми, с живой жизнью.

Мы с восхищением узнаем, что художник сделал что-то простое и нужное для лю­дей. Разве хоть одна проповедь имела бы влияние, если бы проповедник не подтвердил ее собственной жизнью или смертью? Разве создал бы Довженко «Мичурина», если бы для него идея «Земли-сада» существовала только как поэтическая ме­тафора?
Сегодня, когда в искусстве такой высокий эстетический, «технический» уровень, становится все более важной, какая личность стоящая за тем или другим словом, кадром. Пусто или не пусто за их порогом…

Суть воспоминаний Самойлова о совместной работе с Довженко и сво­дилась к попытке объяснить то творческое состояние духа, тот способ поведения, при котором уничтожаются преграды между высоким вдохновением и злдободневностью.
— В последние годы в нашей критике много говорят о связях молодо­го украинского кинематографа с наследием Довженко. Искушение, на­пример, употреблять слово «поэтический» очень большое. Но это определение оди­наковой мерой уместно относительно филь­мов Эйзенштейна. Чаплина и Довжен­ко. И все-таки опыт большого мастера — явление, которое реально существует. Что же из опыта, с вашей точки зрения, могло бы стать традицией?
-Связь, думаю, может быть только внутреннего характера. Сымитировать манеру Довженко невозможно, а учиться у него необходимо, и вот чему: мыслить глубоко о сути вещей и явлений. Без этого нет серьезного художника. Кстати, у Ейзенштейна есть где-то точное высказывание по при­воду возможных Довженковских учеников. Нашлась дневниковая запись, сделанная Эйзенштейном после пересмотра «Арсенала» 1929 года,: «Учителей Довженковского жанра не­т. Я думаю, что и учеников этого жанра не будет. Но от человека, который умирает на баррикадах, в конечном итоге не требуется, чтобы он непременно родил дю­жину детей.».
-…А вот актерский опыт я понимаю так. Хороший актер всегда остро чувствует реакцию зрительской аудитории : есть контакт или нет. Когда есть, то здесь силы сами откуда-то прибывают: такое свободное, легкое дыхание. Но тайна эта большая.. Ведь наш брат — существо особенное: иногда увидишь, как птица летит, — и вдруг родится правильный сце­нический образ…
Скажу другое. Бывают артисты, которые целую жизнь играют самих себя, — свое «я» в предложенных ролью обстоятельствах. Они несут, так сказать, свою человеческую тему в искусстве. Мне же кажется, что актер должен выражать сущность разнообразнейших характеров. К глубинам познания человеческой души, которая есть у ве­ликих драматургів, еще надо дотянуться. Выражать же себя, используя самой самуюразнообразную драматур­гию, может только индивидуальность такого масштаба, как Федор Шаляпин или Михаил Чехов. Другим я бы не советовал.

Случается и что-то противоположное : у актера высокий уровень профессиональ­ного мастерства, но человек он посредственный и пустой. Это очень грусть­ное зрелище. Проживя длинную жизнь в искусстве и вообще на свете, я убедился: наказание рано или поздно приходит. И человек — в жизни или в искусстве — расплачивается за не­правду сполна.

«Новини кіноекрану» №10, 1973 год

Евгений Валерианович Самойлов ( родился 16 апреля 1912 в Санкт-Петербурге ) — актёр театра и кино.
Заслуженный артист РСФСР (1947)
Народный артист РСФСР (1953)
Народный артист СССР (1974)
Сталинская премия (1941, за главную роль в фильме «Щорс»)
Сталинская премия (1946, за роль Василия Кудряшова в фильме «В шесть часов вечера после войны»)
Сталинская премия (1947, за роль Олега Кошевого в спектакле «Молодая гвардия» А. А. Фадеевва)
Скончался в Москве 17 февраля 2006 года на 94-ом году жизни. Похоронен в Москве на Ваганьковском кладбище. (Википедия)

Светлая память…

Фильмография
1936 год — Случайная встреча — Гриша Рыбин
1936 год — Том Сойер — доктор Робинзон и адвокат Робинзон
1939 год — Щорс — Щорс
1939 год — В поисках радости — Кирилл Ждаркин, начальник МТС
1940 год — Светлый путь — Алексей Николаевич Лебедев
1941 год — Сердца четырёх — старший лейтенант Пётр Колчин
1941 год — Цветные киноновеллы — дон Пабло
1942 год — Александр Пархоменко — начальник в Москве (нет в титрах)
1942 год — Машенька
1943 год — Он ещё вернётся
1943 год — Неуловимый Ян — Ян Смудек
1943 год — Жена гвардейца (короткометражный) — Петр Белкин
1943 год — Давид-Бек — Касьянов
1944 год — В 6 часов вечера после войны — лейтенант Василий Кудряшов
1946 год — Синегория — Амальгама
1947 год — Адмирал Нахимов — лейтенант Николай Андреевич Бурунов
1947 год — Мальчик с окраины — Андрей Скворцов
1947 год — Новый дом — капитан Иван Вешняк
1948 год — Суд чести — Николай, жених Ольги Верейской
1951 год — Тарас Шевченко — Николай Александрович Спешнев
1951 год — Незабываемый 1919-й — Александр Неклюдов
1952 год — Неразлучные друзья — Николай Ефанов, отец Глеба
1954 год — Герои Шипки — генерал Скобелев
1955 год — Крушение эмирата — Фрунзе
1955 год — Неоконченная повесть — Александр Аганин, врач-невропатолог
1956 год — Триста лет тому… — Иван Богун
1957 год — К Чёрному морю — Константин Александрович Хохлов
1958 год — Олеко Дундич — полковник Бобров
1959 год — Заре навстречу — Георгий Семёнович Савич
1960 год — Бессонная ночь — Егор Дмитриевич Кауров, отец Павла
1960 год — Люди моей долины — Евгений Бурчак
1962 год — Кольца славы — Васильев
1964 год — Живые и мёртвые — командир коммунистического батальона
1964 год — Зачарованная Десна — Александр Петрович, полковник
1969 год — Старый дом
1970 год — Ватерлоо — генерал Пьер Камброн
1970 год — Крушение империи — Савва Абрамович
1971 год — Звезды не гаснут — Г. В. Чичерин
1972 год — Длинная дорога в короткий день — Михаил Петрович
1975 год — Они сражались за Родину — Марченко
1984 год — Берег его жизни — П. П. Семёнов-Тян-Шанский
1987 год — Борис Годунов — Пимен
1990 год — Война на западном направлении — Нил Игнатьевич Романов
1991 год — Осада Венеции (СССР, Италия, Франция) — священник
1992 год — В начале было слово — Игумен
2003 год — Спас под берёзами — Петр Сергеевич Нефедов

p style=»text-align: justify;»

p style=»text-align: justify;»